Jewish Underground Culture in the late Soviet Union

Klavdia Smola (whose new book we introduced earlier) guest-edited an issue of a scholarly journal, East European Jewish Affairs (Volume 48, Issue 1). Several essays in this issue touch on Soviet Jewish literature and its authors. From the introduction: “Klavdia Smola examines Jewish art and literature that originates in the context of the late Soviet unofficial public sphere. Her premise is that the Jewish cultural underground, like the late Soviet unofficial culture as a whole, emerged within a specific communicative niche, which was the result of intensive private exchange, limited knowledge, and collectively discovered sources. <…> She examines the ways in which the semi-private public life and political pressure influenced Jewish cultural production. Her main thesis is that precisely this context determined the aesthetic nature of the artifacts: their intertextuality, numerous cross-medial links, and the incorporation of the alternative lifeworld into art. The predominantly non-Jewish socialization of the “new” late Soviet Jews and their close contact with other unofficial artists produced a highly mediated and highly synthetic culture.”

The table of contents is here. As often with academic publications, you’ll need access to an academic library to read these pieces. They go for $43 a piece!

Klavdia Smola’s: Reinventing the Tradition. Contemporary Russian-Jewish Literature.

This book comes to us from Germany, with the promise of the Russian-language edition in the next year (thanks to the always wonderful NLO Press). Klavdia Smola (PhD from Technischen Universität Dresden) examines Soviet-era Jewish underground literature from the 1960s and 1970s to the beginning of the 21st Century, and studies the way this literature relates to the tradition of Jewish literature and to the official literature of the Soviet Union.

The book is available from Vandenhoek & Ruprecht Verlage.

Der Kampf sowjetischer Juden um das Recht der Emigration nach Israel führte seit der zweiten Hälfte der 1960er Jahre zu einer jüdischen Kulturrenaissance im Raum des Inoffiziellen. Literatur, die aus der Feder nonkonformer jüdischer Intellektueller in Russland, Israel, Amerika und Deutschland entstand, schöpfte nun erneut aus den jüdischen und judaistischen Kulturquellen und nahm so den jüdischen “cultural revival” der postsowjetischen Periode bis in die Gegenwart vorweg. Diese Rückkehr förderte jedoch nicht nur Poetiken der Erinnerung und Rekonstruktion, sondern auch der imaginativen Subversion und des performativen Bruchs. Diese Studie erschließt das Phänomen der wiedererfundenen Tradition in der russisch-jüdischen Literatur seit den 1960er Jahren im Dialog mit aktuellen Kultur- und Literaturtheorien.

Or, in Russian,

В монографии прослеживается, как в русско-еврейской литературе после долгого периода ассимиляции, Холокоста и десятилетий официального (полу-)запрета на еврейство заново «изобреталась» еврейская традиция. Процесс «переизобретения традиции» (Хобсбаум) начался в контркультуре еврейских диссидентов-отказников, в среде позднесоветского андерграунда 1960-1970-ых годов, и продолжается, как показывает проза 2000-2010-ых, до настоящего момента. Он обусловлен тем фактом, что еврейская литература создается для читателя «постгуманной» эпохи, когда знание о еврействе и иудаизме передается и принимается уже не от живых носителей традиции ‒ из семейного и коллективного окружения, но из книг, картин, фильмов, музеев и популярной культуры. Такое «постисторическое» знание, однако, результат не только социальных катастроф, официального забвения и диктатуры, но и секуляризации, культурного ресайклинга традиций, свойственного эпохе (пост-)модерна. Оно соединяет реконструкцию с мифотворчеством, культурный перевод с практиками создания вторичного – культурно опосредованного – коллективного «воспоминания», ученый комментарий с фольклоризацией. Когда «естественная» преемственность уже невозможна, а традиционная герменевтика (прошлого) натыкается на лакуны, следы и фрагменты, литература сама становится тропом памяти, восполняющим потерю своими собственными символическими средствами.
Бóльшая часть монографии посвящена советскому еврейскому андерграунду и вышедшей из него прозе эксодуса (еврейского исхода). Автор показывает, как в процессе возвращения ассимилированных позднесоветских евреев к своим корням в литературе возникала альтернатива соцреалистическому канону (подобно множеству других альтернатив периода позднего коммунизма, например, деревенской прозе или ре-этнизации литератур советских республик) и в то же время во многом его зеркальное отражение. Телеологию прозы алии/исхода «пересекает» скептический, антисионистский литературный нарратив тех же лет ‒ и она же отдается поздним эхом в новом консерватизме и почвенничестве еврейской литературы 2010-х годов.
В этой же главе изучается возрождение идишского сказа и восточноеврейского фольклора в 1970-1980-ые годы.
Вторая большая глава монографии посвящена постсоветской и новейшей русско-еврейской литературе: с одной стороны, постмемориальной поэтике культурной памяти и «придуманных воспоминаний», с другой, поэтике дискурсивной деконструкции языка и идеологии советской империи.
В целом автор показывает, как современная русско-еврейская литература, не будучи продуктом живой преемственности, обращается к традициям еврейской письменности, начиная с библейского и средневекового иудаизма и кончая раннесоветскими (анти-)сионистскими романами, и «переписывает» например сатиру маскилов, хассидский мидраш или идишские травелоги. Исследуются как совсем или почти неизвестные, так и уже отмеченные критикой тексты еврейских авторов, перформативно «изобретающих» еврейскую традицию. Таким образом переосмысливается сама история русской литературы, ставится под вопрос ее монокультурный (славянский) контекст.
Помещая русско-еврейскую литературу в общие макрокультурные рамки эпохи, автор обращается к теории гуманитарной мысли последних десятилетий: культурной семиотике Юрия Лотмана и Бориса Успенского, работам о мифе Мирсеи Элиаде, геопоэтике Кеннета Уайта, теориям культурной памяти Алеиды и Яна Ассманов и постпамяти Марианне Хирш, постколониальным и постимпериальным исследованиям, а также наследию постструктурализма.